«Ученые говорят, что люди хуже переносят жару, чем холод, и каждое лето я соглашаюсь с этим. Но стоит прийти зиме и хорошенько задубеть на морозе, как мое тело оспаривает предыдущее соглашение.» © Мигель Грейс
А днем они надевали непроницаемую маску, периодически ставя спектакли на показательных встречах семейств. А как играли они свои роли для публики! Ненависть в глаза днем и сладостные вдохи ночью. В этом что-то было. Нельзя было скрывать отношения вечно и надо было обрывать все связи, как бы больно по итогу не было. Это было нужно, это было просто правильно. Последняя встреча, последняя ночь - такая страстная и сладкая. Вся ночь была только их, а под утро Бенжамин ушел, как ранее и договаривались они, даже нет, Бэн убежал. Убежал так далеко как мог, чтобы не провоцировать самого себя, чтобы наркотик в виде Лакки не поманил назад. А девушка была вынуждена встречать утро в кровати, в одиночестве. читать далее...
Декабрь, 2019 год
-10...+03 || NC-21
Natе | Alice | Rick | Ty

Chicagoland

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Chicagoland » Архив эпизодов » I want to be your faithful one


I want to be your faithful one

Сообщений 1 страница 6 из 6

1

I want to be your faithful one

https://funkyimg.com/i/2Vssw.jpeg

Emil Wittgenstein & Alexander Cain
▼▼▼
однажды и навек
▲▲▲
▼▼▼
15.09.15, Чикаго, офис Кейна
▲▲▲
▼▼▼

дружба начинается с улыбки

Отредактировано Alexander Cain (13 Июл 2019 23:37:26)

+4

2

Действительно ли ему столь хотелось стать известным на всю Америку писателем? – вопрос довольно бесполезный. Нет, не хотелось. Абсолютно и совершенно, неукоснительно, точно и наверняка. Ни капельки. Никогда прежде Эмиль не задумывался о том, чтобы попробовать связать свою жизнь с литературой, никогда прежде не видел себя он в роли творца современной прозы или поэзии. Литература периодически входила в его жизнь в ролях сначала подсовываемых матерью книжек, затем учебников и энциклопедий, а после листков с текстом разучиваемых пьес. Возможно, чтение даже доставляло ему какое-никакое удовольствие, но никогда прежде он всерьёз не задумывался о том, чтобы оказаться по ту сторону шелестящей страницы.
Решение не спонтанное, но выверенное. Быть может даже закономерное. Просто выпадая из повседневной жизни примерно на десять лет, в конечном итоге всё-таки хочется подать знак, заявить, да погромче, о том, что вроде бы пока ещё не умер. Что ты здесь, живой, стабильно функционируешь и готов показываться на глаза людям. Ну или хотя бы не совсем показываться, но хотя бы намекнуть о своём присутствии. Совсем неважно каким именно способом, пускай всего одним купленным экземпляром, но сделать это, кажется, совершенно необходимо. Ведь как ещё можно доказать обществу и окружающим, что ты снова в строю?
Если говорить ещё честнее, то Эмиль не особенно то и надеялся на то, что его вообще опубликуют. Кому вообще сдались дневниковые записи безнадёжного наркомана, криво-косо перекроенные в довольно специфическую книгу? Издательств в Чикаго было предостаточно, в их качестве и престиже Витгенштейн не особенно что бы разбирался, а потому при выборе руководствовался методом тыкнутого в небо пальца. Не возьмут здесь – примут в каком-нибудь другом месте, теперь у него более чем достаточно времени, дабы хоть с тысячной попытки, да всё-таки продемонстрировать миру свою рукопись. Собственно, в первом издательстве его старомодные каракули в нескольких очень толстых тетрадях никто и не принял. И во втором не принял. В третье Эмиль отправился ровно с тем же безразличием, что и в два первых, однако здесь ему благоволила неожиданная удача.
Лощёный секретарь, на вид так лет на десять младше самого Витгенштейна, с очень умным видом пролистал пару страниц в начале и конце четвёртой тетради, затем чуть более внимательно прошёлся по второй и вместо десерта закончил трапезу первой. Очень тяжело вздохнув и подняв на Эмиля полные снисходительности глаза, молодой человек пообещал как-нибудь показать главному редактору его бесценный труд – так сказать, «мы Вам перезвоним».
И ему перезвонили. Сказали, что с большой вероятностью издадут небольшим тиражом, но прежде чем всерьёз браться за это дело, Витгенштейну прямо-таки необходимо встретиться с мистером Кейном, главным редактором сего издательского дома.
Неожиданно. Это было крайне неожиданно. А ещё интригующе и вдохновляюще, уместно также заметить, что эта новость несколько воодушевила совсем потерявшего себя Эмиля. Не особенно рассчитывающий на столь скорый успех, он пусть и не был похож на тех, что годами дожидаются возможности проявить себя, но на встречу с господином редактором всё-таки надел свой самый лучший костюм.
Всё такой же прилизанный секретарь задерживает на нём взгляд чуть дольше, чем в прошлый раз – оно и не удивительно, теперь Эмиль не случайный посетитель, невесть зачем принёсший в дорогое издательство гору исписанных листочков, а вполне себе начинающий писатель. Его работу оценили, ей дали, быть может, не совсем зелёный, но хотя бы уже жёлтый свет. Не такое пустое место, как всего несколько недель назад, пусть всё ещё тот же самый человек, что привык носить одежду исключительно с длинными рукавами.
- Мистер Кейн готов Вас принять.
Голос юноши всё такой же противный, будто бы даже вовремя не поломавшийся, но Эмиль благодарно кивает ему в ответ, не забыв прибавить к кивку короткое «спасибо». Не в том он сейчас положении, чтобы выказывать своё никому не сдавшееся мнение.
Он аккуратно, будто бы в попытке остаться незамеченным открывает дверь просторного кабинета и также неловко входит внутрь. Закрывает за собой дверь неслышно, а с места так и вовсе не двигается, лишь позволяет себе отвесить новый кивок человеку, возможно даровавшему ему новый билет в жизнь:
- Доброе утро, - душит в себе порыв приблизиться и протянуть руку. – Я – Эмиль Витгенштейн, мне сказали, Вы хотели со мной встретиться.

Отредактировано Emil Wittgenstein (14 Июл 2019 00:28:06)

+4

3

Говорят, в мире есть редакторы, способные отличить хорошую рукопись от плохой за пару строк. Говорят, есть те, которым требуется пара страниц. Кейн в эти россказни не особо верил и вообще считал такое отношение к работе показателем жуткой лени, если не безразличия.
Разве можно за пару страниц вообще понять, в чем суть? Как докопаться до этой самой сути, если бросаешь все даже не на половине,а на жалком кусочке? Нет, для Александра такое отношение к работе, к авторам и к произведениям было категорически неприемлемым.
Наверно поэтому ему и удалось стать главным редактором. А может это была просто удача, кто знает. Кейн знал лишь, что благодаря такому повышению избавлен от необходимости читать совсем уж откровенную чушь, что может даже не думать о том, кто и как там делает свою работу.
Если что-то попадало на его стол - значит, до него там уже что-то нашли. Не факт, что что-то, что удастся спешно продать - чаще всего лишь то, что способно его заинтересовать. Его подчиненные не были идиотами и его вкус прекрасно знали, хотя конечно "вкусом" это называть было неправильно. Вкус может быть у читателя, никак не у редактора. У редактора есть чутье. Любая работа может либо пробуждать это чутье, либо его не пробуждать - вот и все. Это даже не вопрос удачи, это просто либо происходит, либо нет.
Но даже несмотря на то, что до Кейна рукописи вычитывали, стопка на его столе была такой огромной, что нередко перемещалась и на "гостевой" стул. Его офис вообще больше походил на склад рукописей, особенно ближе к осени. Умирание природы вызывало в людских умах какой-то непонятный взрыв, все вдруг мнили себя писателями и литературными гениями. Уже который год им к осени приходилось нанимать временных сотрудников - просто чтобы разбирать все эти бесконечные завалы бездарной писанины.
Впрочем, о той рукописи, что Кейн закончил читать на выходных, нельзя было сказать того же. На этой рукописи был розовый стикер, что по меркам их издательства соответствовало мишленовской звезде. Лучше розового стикера был только зеленый стикер, а его никто кроме Кейна лепить не мог.
Кейн попросил секретаря (господи, а как его зовут? эти мальчишки менялись каждые три месяца, не выдерживая темпов работы) назначить встречу.
В практике Кенйа ни разу не встречалось кадров, что не пришли бы на такую встречу, потому что в глубине души каждый мечтал издать свою книгу. Выдерни случайного человека на улице и пригласи на встречу по поводу его рукописи - и он обязательно придет, даже если вообще никуда свою рукопись не носил. Даже если рукописи вроде бы как и нет. Мистер Витгенштейн исключением, конечно, не стал.
По правде сказать, Кейн слегка сомневался относительно успеха его творчества. В его рукописи он определенно увидел то, что видел во всех успешных книгах. Язык конечно был немного суховат, Витгенштейн то усердно кидался в метафоры, то писал кратко, почти односложно,что временами сильно раздражало, но все это было показателем лишь неопытности, никак не бездарности. Такое исправит любой хороший редактор, а Кейн был очень хорошим редактором.
Но стоило признать: подобные "дневники" заходили читателю 50/50, становясь то бестселлерами, то проходя мимо всех и вся абсолютно незаметно и бесславно. Конечно у Витгенштейна было явное преимущество - он был наркоманом. Люди такое любят, это бесспорно. Личная драма - тоже неплохо, даже если выдумано. Но все-таки Кейн был полон сомнений.
В таких случаях все и решала личная встреча - нужно было понять, насколько вообще человек готов работать над своей книгой дальше. способен ли он прогибаться, способен ли работать на износ. Понять, насколько вообще ему это нужно.
Внешний вид Витгенштейна говорил о том, что нужно - очень даже нужно.
-Присаживайтесь, мистер Витгенштейн, - мягко приглашает Александр, взглядом указывая на стул напротив себя. Сам представляться он не видит никакого смысла - его имя написано на двери, да и секретарь наверно уже все сообщил - я хотел. А Вы хотели?
Не к чему тянуть кота за хвост, размениваясь на любезности - самый важный вопрос он предпочитал задавать с самого начала.
-Вы хотели, чтобы это встреча состоялась? Если конечно Вы понимаете, что это означает для Вас в будущем. Вы понимаете?

+4

4

Всё также неуверенно, будто бы обращаются на самом деле не к нему, а пусть даже к кому-нибудь за дверью, Эмиль подходит к указанному ему стулу и спешно садится на него – пока издатель не передумал дать ему право «присаживаться».
- Спасибо, - наскоро и довольно тихо выдавливает он, прежде чем мистер Кейн начинает засыпать его вопросами.
Человек по ту сторону стола уверенно напоминает ему одного из тех докторов, через руки которых Эмилю пришлось проходить в течение последних десяти лет. Как его звали? Доктор Гумберт? Нет, это вроде что-то из Набокова. Гувер? Тоже откуда-то безжалостно слизано. Да и какая, впрочем, разница, его фамилия сейчас не играет абсолютно никакой роли. Однако было у того человека что-то, что сейчас так ярко бросается в глаза в облике мистера Кейна. Может быть очки или уже достаточно солидный возраст? Скорее тяжёлый, проникающий под кожу взгляд, что прожигает не хуже луча самого мощного лазера, бьёт в цель и никогда не промахивается. Под этим взглядом Эмилю становится не то, чтобы неуютно, скорее ярче ощущается некоторая беспомощность. Доктор Гумберт-Гувер был одним из первых, что попытался помочь ему выбраться из того самого хауса, в который завела его череда не самых правильных выборов. Он встретил его ещё мальчишкой, на которого гораздо проще было бы поставить крест, нежели попытаться ему действительно помочь.
Однако от мистера Кейна ожидать помощи не имеется никакой возможности. Своими вопросами он лишь старательно давит и без того эфемерную уверенность Эмиля. Под этим шквалом последний чувствует себя крайне неудобно и почти готов броситься вон из кабинета, лишь бы избежать необходимости отвечать на вопросы, на которые у него не имеется ответа.
Хотя вернее было бы сказать, что ответ всё-таки есть, да только он совсем не похож на тот, что ожидает от него глубокоуважаемый издатель. Даже если он и хотел, чтобы данная встреча состоялась, однако он даже примерно себе не представляет, что в будущем его может ожидать. Даже правильнее было бы сказать, что уверен – в будущем его не ожидает ничего из того, что не случалось бы с ним в настоящем или тёмном прошлом. Эта книга – его печальная исповедь, а никак не попытка вписать своё имя в скрижали истории. Иначе к своей же рукописи относиться у него не получается, да этого ему и не требуется. И всё же вовсе не такого отношения к собственной работе наверняка ожидает от него издатель, готовый оказать ему услугу и познакомить мир с терзаниями одного заплутавшей душонки.
- В мире станет немногим больше людей, знающих мою фамилию? – он неловко улыбается, пытаясь скрыть невозможность дать правильный ответ не совсем чтобы уместной шуткой. Однако он прекрасно понимает, что для столь грозного издателя этого совершенно недостаточно. – Мистер Кейн, позвольте мне говорить откровенно.
Нервничая, он теребит пуговицу на рукаве пиджака, но старательно удерживает взгляд на лице человека напротив. Если он хочет, чтобы его воспринимали всерьёз, подобное усилие над собой сделать совершенно необходимо. Да и потом, не так уж и часто приходилось ему в жизни говорить с кем-то откровенно. Окружающие слишком привыкли вытаскивать из него информацию клещами, он сам же пытался эту информацию от всех тщательно скрывать.
- Я не привык задумываться о будущем, да и не вижу в том серьёзной необходимости, по крайней мере в связи с данной ситуацией. Какой мне смысл размышлять о том, что ещё не свершилось и совсем не факт, что произойдёт? Пока моя книга лежит у вас в том виде, в котором она есть, о будущем задумываться ещё очень рано. Ну, по крайней мере мне так кажется.
В последней фразе больше настоящего Эмиля, чем во всех предыдущих предложениях. Высказавшись, он потупившись отводить от издателя взгляд, больше не имея сил на то, дабы и дальше удерживать его на данном человеке. В следующую же секунду после того, как он всё это проговорил Витгенштейн остро осознаёт, что с вероятностью в девяносто три процента его сейчас попросту выпроводят за дверь и совсем не факт, что вернут несчастные тетрадки. Слишком грубо, неуместно, однако поздно брать свои слова обратно.
- Я… Я, если честно, очень хотел бы услышать, что Вы о ней думаете. Я благодарен Вам за эту встречу, за эту возможность, я же правильно понимаю, если я Вы предложили мне встретиться, значит всё-таки заинтересованы в её издании, верно?
Не чётко построенная мысль, а каша, что, наверное, должна была бы спасти ускользающую сквозь пальцы ситуацию.

+4

5

Ну, он хотя бы не наглый.
Кейн не взялся бы посчитать, сколько раз в этот кабинет входили молодые "дарования", открывая дверь чуть ли не с ноги, вальяжно располагаясь в кресле и прося принести им кофе. Без сливок. Две ложки сахара. Спасибо. Где тут подписать, чтобы получить свои миллионы?
Таких Кейн разворачивал и давал пинок под зад практически всегда, и совсем не потому, что боялся за собственную гордость, хотя конечно и это. Такие люди, как правило, совершенно не были готовы работать. Они считали, что уже все сделали, уже наклепали шедевр, что теперь дело за малым - присобачить обложку, да подписать три десятка книг для ограниченного издания и все-  они звезды. Может,конечно, они и не буквально так думали, но в целом не имели никакого понимания,что эта встреча - лишь начало. И что это не они здесь сейчас звезды, а Кейн. И что кофе им принесут в его кабинет и принесут только если он велит принести. Кейн ненавидел таких людей и считал, что уже достаточно в жизни отработал, чтобы не связываться с ними совсем, даже если их книга была поистине гениальной. Ему в жизни хватало его утырков, от которых приходилось многое терпеть и без такой вот дерзости.
Витгенштейн пока что не вызвал у него тошнотворного желания принять душ, но Александр затруднялся сказать, хорошо это или плохо. Для человека, написавшего роман о нелегкой жизни наркомана, он выглядел даже как-то слишком...хорошо. Не отлично, далеко не отлично, но и не совсем опустившимся. Пришел явно не с улицы, мылся явно не в канаве. С ним явно можно было работать, хотя конечно несколько мужчина все-таки разочаровал редактора - Кейн ждал чего-то более...яркого. Какой=то боли в глазах, какой-то яркой черты помимо сложной фамилии. Пока Витгенштейн ничего из этого не проявил.
-Хотите кофе, мистер Витгенштейн? - вздыхает Кейн, снимая очки и потирая переносицу. Еще даже не вечер, а он уже как-то смертельно устал. Очевидно, годы все же берут свое. Или это из-за очередного пропущенного отпуска? Когда он вообще последний раз полноценно ходил в отпуск?..
Эмиль был не первым писателем, решившим спросить мнения издателя, так что это тоже мало чего о нем говорило. Мнения Кейна не имеет никакого значения по двум причинам: во-первых, ему просто-напросто даже нельзя составлять собственное субъективное мнение. Он здесь исключительно для того, чтобы доводить продукт до потребителя. Делать его пригодным, делать интересным, делать продающимся. Его сила как раз в том, что он способен не составлять субъективное мнение о книгах, существующих и будущих, которые попадают к нему в руки. А даже если бы он только и занимался тем, что говорил всем, нравится ему или нет прочитанное - какая разница? Он всего лишь одна человеческая единица. Довольно старая и старомодная, не слишком гибкая. Во времена его молодости такую книгу даже до типографии донести не дали бы, а писателя наверняка бы отправили на принудительное лечение - во избежание пагубного влияния на общественность. Сейчас время совсем другое, да и страна теперь иная, Кейн был бы дураком, если бы не принимал этот факт во внимание и занимался книгами лишь про лютики-ромашки и невинных девственниц в белых платьишках.
-Я считаю, что смогу сделать из Вашего материала вполне неплохую книгу. Про большой тираж говорить пока рано, да и вообще пока о тиражах говорить рано. Это очень сырая рукопись, мистер Витгенштейн, но я готов за нее взяться и готов с ней работать, если готовы и Вы. Такое мнение Вас устроит? - он говорит все тем же непроницаемо-вежливым тоном, что и всегда. Не ждал ведь Эмиль от него восхищенного отзыва, пожимания руки и всей этой показухи. которую так любят устраивать молодые издательства и издания?
-Но все это только при условии, что Вы способны все же пойти про себя и задуматься о будущем. Я работаю на результат и издаю лишь тех авторов, которые разделяют мою точку зрения. Работа предстоит сложная, но результат Вас обрадует, в этом я не сомневаюсь. Если конечно Вы будете слушаться и делать все, как я велю.
Он поднимает на автора сосредоточенный взгляд. Вот и пришло время второй проверки.

+1

6

Кофе. Сколько ежедневно среднестатистический житель Чикаго выпивает чашек кофе? А сколько бумажных стаканчиков, только единожды использованных, ежечасно отправляется в мусорную корзину? Сколько вот таких же недо-писателей сидело до него на этом самом месте и скольким из них достопочтимый господин Кейн предлагал выпить кофе? Не имея никаких заблуждений по поводу собственной уникальности или уникальности своей рукописи, Эмиль даже не пытается задуматься о том, как часто чужие задницы протирают это самое сиденье, сколькие из них проливают до краёв налитый кофе на столь тщательно вымытый пол, и скольким из них после такого случайного хамства после этого предлагается выйти воин. И вообще, как часто этот солидный человек, чья именная табличка на столе поблёскивает не хуже его практически прозрачных очков снисходит до того, чтобы выгнать кого-нибудь из этого кабинета самостоятельно? Быть может, господин Кейн и вовсе не утруждает себя подобными заботами и с незадавшимися писателями тоже раз за разом срабатывает трюк «мы Вам перезвоним»? Что вообще нужно сказать или сделать, чтобы вывести редактора из состояния душевного равновесия? Достаточно ли одного жеста или фразы, чтобы с виду этот хозяин ситуации опустился до уровня сварливого работника очередного издательского бюро? Вопрос довольно интересный, однако находить на него ответ Эмилю сейчас никак не хочется. Совсем напротив, он с некоторой толикой удивления поднимает на мужчину глаза, заслышав его первый вопрос. Так вот, кофе.
- О, нет-нет, спасибо, - смущённо улыбается, будто ему предложили не чашечку ароматного напитка, а пачку свеженапечатанных хрустящих купюр, которую он, в связи с душевным великодушием и неугасающим чувством справедливости никак не может позволить себе принять. Кофе – это слишком. К кофе он ещё не готов. А если бы согласился, это же столько лишних поводов для беспокойства. Стоит ли просить положить ложечку сахара или долить молока? А удобно ли ему будет пить во время столь серьёзного разговора? Так кофе же ещё наверняка безумно горячий, а это уже плюс новые дополнительные трудности. А если обожжётся? Опять-таки, а если всё-таки прольёт? Не успеет допить? Выпьет слишком быстро? Как стоит себя вести, когда возможный работодатель предлагает тебе чашечку кофе. И потом, к кофе Эмиль всегда был совершенно равнодушен.
Вряд ли для мистера Витгенштейна слова издателя должны были прозвучать слишком воодушевляюще, однако словосочетание «неплохая книга» раздаётся в его голове ещё парочку лишних раз. Бог с ним, с этим «неплохая», важно же книга. Да потом, да после длительной и упорной работы, но никто ещё не называл работу Эмиля книгой. Пусть в будущем, пусть не сейчас, но чёрт возьми, книга – это звучит гордо.
- Более чем, - его улыбка куда более шире, чем некоторое время назад, и куда более естественнее. Наверное, назови издатель его рукопись полной бездарностью, привести в порядок которую способен только он, великий и ужасный мистер Кейн, Эмиль всё равно так бы и остался доволен его мнением. Он всё ещё не может взять в толк, понять и принять для себя, что в этом большом и светлом кабинете он вовсе не предмет интерьера и не случайный прохожий, на самом деле заскочивший спросить дорогу в ближайший туалет, а вполне полноценный участник диалога. Более того, это его всё-таки книгу господин издатель соглашается взять поруки, с его текстом они собираются работать, и даже никак не наоборот. Свою роль в данном предприятии Эмиль старательно отодвигает на задний план, а потому даже в самой далёкой от реальности фантазии не способен дать господину Кейну решительный отказ.
- Мистер Кейн, я прекрасно понимаю, что моя рукопись далека от совершенства и не менее прекрасно осознаю, что самостоятельно никак не способен придать ей хоть сколько-нибудь сносный вид, - говорит искренне, начистоту, слишком долго отучался от хранения секретов. – Я готов работать над ней ровно столько, сколько вы посчитаете нужным. Под Вашим чётким руководством и без лишней самодеятельности.
Наверное, последняя фраза должна была придать Кейну уверенности в том, что недо-писатель согласен полностью уйти под его начало и безропотно вносить в свою рукопись все необходимые правки, однако прозвучала она как-то слишком уж нелепо, даже неловко. Будто бы ходули её слишком велики, и она вот-вот норовит шлёпнуться прямо на твёрдую, чёрную землю.
Ему ужасно хочется закурить – единственная пагубная привычка, которую ему было разрешено оставить, - потому он быстрым взглядом окидывает стол писателя на предмет пепельницы, в надежде получить разрешение немедленно удовлетворить свою навязчивую потребность. Однако оной он всё же не находит, а даже если бы и нашёл, вряд ли бы ему хватило силы духа получить разрешение на покурить. Вместо этого он лишь довольно громко сглатывает, поднимает глаза на мистера Кейна, в ожидании нового, не менее трудного вопроса, после ответа на который господин издатель уж точно бы выгнал его из своего кабинета. Быть может, этого на самом деле он и хочет? Быть изгнанным без второго шанса на реабилитацию?

+1


Вы здесь » Chicagoland » Архив эпизодов » I want to be your faithful one